— Значит, жизнь тебя заставила меня скинуть в детдом? — Олег насмешливо посмотрел на мать. — А меня там, между прочим, резиновым шлангом били…

— Прости меня, сыночек! — У матери по щекам снова ручьем потекли слезы.

Она отхлебнула из стакана, даже не поморщившись, как будто там была не водка, а вода из-под крана. За окном громыхнуло, в закусочную стали забегать спасавшиеся от майского дождя люди. Стоявший у входа вышибала, здоровенный мужик с лицом боксера в отставке, закрыл входную дверь, чтобы не дуло.

Олег продолжал в том же роде:

— И в холодный карцер закрывали, неделями не давали жрать.

— Дура я! Сволочь проклятая!

— И ледяной водой обливали, чтобы я подхватил воспаление легких и сдох поскорее.

— Нет мне прощения! — выла мать так громко, что все присутствующие только на нее и смотрели. — Казни меня, сынок мой родной! Убей меня, суку!

— А я тебя любил, — продолжал Лютый без малейших эмоций в голосе. Он не упрекал и не жаловался, а просто рассказывал о себе, как о постороннем: — И письма я тебе писал. Я их до сих пор помню. Хочешь, прочту по памяти? Дорогая, любимая, родная моя мамочка…

— Не надо! Хватит, не могу больше! — Мать пьяной рукой смахнула все, что стояло на столе: сосиски, бутылка водки, стаканы — полетело на кафельный пол.

— Мамуля моя единственная, — без всякой жалости долбил ее словами Олег, — я очень скучаю по тебе и знаю, что ты тоже меня любишь. Ты ведь скоро заберешь меня отсюда, правда? — Он помолчал, играя желваками на скулах. — И вот этого самого «завтра» я ждал все те годы каждый божий день, а оно так и не наступило! — впервые он повысил на мать голос, заглянул ей в глаза, жестко придерживая ее лицо обеими руками, чтобы она не отворачивалась. — Каждый день я врал самому себе, что ты вспомнишь обо мне и заберешь домой! Аты… Ты… Ты…