— А тут уже милиция! Гы-гы-гы! — хохотнул красномордый. — Я и есть милиция! Давай, давай, милая! Раздвинь ножки!..

Нет, этот урод до утра не успокоится. Лютаев спрыгнул с верхней с полки, схватил со стола бутылку и со знанием дела шарахнул ею попутчика по затылку, где надо. Во все стороны брызнули осколки, в купе остро запахло водкой. Мужик обмяк, съехал на пол, в проход между полками. Увидев злое лицо Лютаева, девчонка пискнула, сжалась, словно хотела стать меньше, закрылась проспиртованной подушкой.

Олег схватил ее за волосы и вышвырнул в коридор — в чем мать родила. Следом выбросил ее одежду, сумку, а напоследок зачем-то изо всех сил запустил ей в голову проспиртованной подушкой. Девчонка, перепуганная до смерти, принялась дрожащими руками натягивать на голое тело юбку… Упругие груди с острыми сосками подрагивали вслед за каждым ее движением. Олег с грохотом задвинул дверь у нее перед носом, стряхнул с ладоней несколько длинных золотистых волосков…

И машинально взглянул в зеркало. Он уже забыл, когда последний раз видел свое отражение. Опершись руками на стенку, он с удивлением разглядывал статного, загорелого парня в полосатой тельняшке. Неужели это он, тот самый Олег Лютаев, который перед армией весил шестьдесят пять килограммов при росте метр восемьдесят.

Куда подевался тот дохляк и заморыш, одному богу известно. Кому война, а кому мать родна — кажется, это про него сказано.

Сосед уже очухался и сидел на полу, ощупывая пальцами окровавленную плешь. Потом поднял на Олега мутные глаза.

— Ты чего, обалдел, сержант? Она же только с виду целка! — заревел было он и поперхнулся, увидев выражение лица афганца.

— Выйдешь в коридор — убью, — честно признался Олег.

Сосед, хоть и был отчаянно пьян, поверил ему на все сто. Поверил, потому, что взгляд у Лютого тяжелый, свинцовый, давящий, как туго затянутая марлевая повязка. И он подействовал лучше, убедительнее любых слов…