Павел перешел в комнату, чтобы оттуда продолжать следить за двумя цветными пятнышками, которые все уменьшались и таяли в сером тумане утра, там, где деревья сливались с мачтами электропередач, а змея шоссе ползла вверх по мосту над железнодорожными путями, и мгновение казалось, что машины карабкаются ввысь, прямо в мутное небо.

Он пошел за мусорным ведром. Поставил его посередине комнаты. Стало ясно – чтобы убрать этот свинарник, и десяти ведер мало. Пинками загнал разбитые бутылки под диван. Та же участь постигла книги. Теперь здесь можно было ходить хоть с закрытыми глазами. Путь удлинился до окна в кухне. Павел протоптал тропинку среди разбитой посуды. Десять плюс пять – пятнадцать шагов в одну сторону.

«Без пяти шесть, – подумал Павел. – В жопу все это». Надел в прихожей коричневую кожаную куртку, вышел и захлопнул дверь, даже не проверив, с собой ли ключи.

По утрам, в снежную безветренную погоду, воздух на окраинах отдает угольным дымом и раздается металлический стук лопат по асфальту. Павел решил дойти до конечной, теплый автобус сейчас – то, что надо. Над рыжими веточками постриженного кустарника лепились сахарные полоски. Он прошел мимо старомодного особняка с четырьмя колоннами у входа. На крыльце стоял трехколесный велосипед с замершей вертушкой на руле. На тропинке не было никаких следов, кроме нескольких углублений от кошачьих лап. Павел миновал и следующий дом, и еще два – серые, голые коробки. Их обитатели уже вышли на улицу. Разнесли снег на подошвах. Осталась грязь и жалкая трава. Потом застройка внезапно кончилась, словно отпрыгнула в сторону, освобождая место остроконечной громаде костела. Кирпич цвета свернувшейся крови. Как кровоточащая сквозь бинты рана. В глубине улицы Павел увидел стоящий автобус. Вокруг ни души. Где-то залаяла собака. Лай потонул в стуке колес далекого невидимого поезда. Наверное, экспресс или скорый, потому что звук быстро пропал.