-- Ладно врать, толстая, все знают, что ты крест на шее но-сишь.

-- Не ношу, -- говорю, -- вы сами носите, а на меня говорите!

-- Ты, толстая, завралась совсем. Мы на физкультуру в вашу раздевалку подглядывали, мы все видели, как ты в сторонку отхо-дила и крест в носок прятала.

-- Врете вы все, -- говорю, -- не было такого. И никакая я вам не толстая. У меня, между прочим, имя есть!

Я очень хотела пойти домой, но они не пускали. Особенно Зеленкин с Дроздиком, а Шадрин Сережка все больше молчал и отводил глаза в сторону. Просто я один раз видела их с матерью в церкви. Он стоял впереди меня, я смотрела на его затылок и тонень-кую шейку, и я ему ничего не сказала, но он знал, что я его увидела, и знал, где мы находимся.

Они мне много еще чего сказали, только я не буду про это рассказывать.

Я пришла и сказала бабке:

-- Ты темная...

А она посмотрела на меня удивленно и говорит:

-- Иди ешь. Мать из Москвы звонила, а тебя не было. Будет вечером звонить.

У нас была картошка вареная с маслом и с состриженным лу-ком.

Я спросила:

-- Мы летом уедем?

-- Уедем, -- сказала бабушка.

Я спросила:

-- Навсегда?

Но она мне не ответила.

Тогда я пошла к Зойке. Я услышала еще в подъезде, как они кричат с отцом. Зойка ему:

-- Папа! Не бей меня!

Тогда я скорее позвонила в дверь, чтобы они перестали. Мне ее отец открыл. Он был весь белый лицом, до синевы, со скакал-кой в руке. Я боялась, но все-таки спросила:

-- Зоя выйдет?

Он крикнул куда-то в комнату:

-- К тебе!

И ушел.

Зойка вышла ко мне вся в слезах, надела сапожки с мишками, и мы пошли. Она ревела всю дорогу, и я тоже ревела, а потом я ей говорю:

-- Давай убежим в Москву. У меня там мама. Она артистка в театре. Она нас возьмет.

Но Зойка сказала:

-- Где мы достанем билеты на поезд?

А у нас на улице Нарымская жили цыгане.