Кто это вспомнит, если не я? Если не мы - то кто мы? Кому надо, как я в тот раз вышел на улицу и понял, что все еще жив, и даже более жив, чем когда-либо? Подчеркиваю - без всякого буддизма никому не надо. Но к просветлению уже шел - ясное дело - просто продвигался. Заморачивался, очищался, тренировался - чего еще?

И в результате теперь я все помню очень четко, практически вневременно. Как я в этот раз вышел на сентябрьскую улицу - а у входа стояла какая-то машина, а рядом с ней стоял Мага. И как я подумал - хорошо, мол, что именно он - в этот день.

- Кьянти! - заорал я, - Буэнос диос, амигос, комарадес, мучачос, кабальерос!

- Но пасаран! - ответил Магомед.

Шофер уехал, а мы, как два старых друга, обнявшись и похлопывая друг друга по плечам, направились соотнестись с целью, то бишь побухать в какой-нибудь ближайший кабак. Какую-нибудь импровизационную хачапурную.

И вот мы сидели в ней и бухали.

- Хорошо сидим... - говорит Магомед на второй кружке, уже рассказав мне все свои последние идеи насчет перенесения литературного бизнеса в виртуальное пространство Интернета, - Но немцы нам башляют, и ты на этот раз не подведешь. Правильно говорю?

- Они что, так и не отказались от той пресловутой идеи насчет моих честных очерков? - спрашиваю я.

- Несуществующих, заметь, - говорит Магомед, - Но, братан, это уже другие немцы. Те вообще французы были. Которых ты нагрел на три косых...

- Мы вместе их нагрели... - отвечаю, - Я кроме аванса ничего не видел...

- Ладно, дело прошлое. Я объяснил французам, что ты не смог поехать встретить миллениум в пылающем Грозном по самым объективным причинам. Сказал, что тебя посадили в тюрьму за наркотики. Они даже предложили подключить своих неформалов, типа ПЕН-центра - я сказал, что наши все сами сделают, если пустить наш с тобой бюджет на взятки. И чтоб в газеты не писали, и наших тут не дергали - а то тебе, мол, Толяныч, меру пресечения изменят...