Он сидит под портретом шейха Мансура - шейх в расшитой газырями бурке и неестественно красивых сапогах. Только Джохар Мусаевич не в чалме, а в летной фуражке. "Будет война," - тихо говорит он, трогает ладонью стол, встает, пружинисто отходит в дальний угол кабинета, гимнастически четко падает вперед лицом и семь раз быстро отжимается "на кулачках". Потом так же резко встает, смотрит на большой круглый герб на стене - черный волк с пустыми глазами лежит на зеленом полумесяце под зелеными звездами - потом смотрит на моего попутчика, фотографа по имени Макс. Тот улыбается Дудаеву. Дудаев улыбается в ответ, возвращается за свой стол, неторопливо садится и говорит, теперь уже совсем тихо:"Будет война...".

- Вечно у этих летчиков "Апокалипсис нау"... - шепчет мне на ухо Макс. Вот это правда. Они оба погибнут - Джохар Мусаевич еще не скоро, а Макс застрелится уже в феврале.

Потом уже почти - ночь. Наши с Магомедом явленные тела сидят на скамеечке в каком-то сквере, пьют "Сидр" из большой пластиковой бутылки прямо под фонарем, где светлее - и Магомед опять начинает говорить все ту же чушь:

- Ну же, Толяныч! Не грусти! Ты - всекосмически культовый! Всекосметически, как покойник без цинка! Только вот этого вот не надо чтобы первый труп в первой главе, прочая дрянь дрянная. Как тебя в "Сбагриусе" учили, эти... Сам знаешь... Ты нам не бешеный! Раз - и навсегда! Усек, кретин? Друг, блядь, каких мало...

- Ты о чем говоришь-то? - бормочу.

Мне лень опять говорить. Грузился мирно себе тишиной, а тут, вот...

- Как о чем? - он всплескивает руками, как настоящий подвыпивший ветеран, - Как это о чем? Да все о том же! Культовом романе, первом русском романе двадцать первого, блядь, века! Дай я тебя поцелую!

И он лезет лобызаться.

- Что еще за ноздревщина! - отбиваюсь.