Я читаю вопросы (анкетные данные, причины бегства), а Шнайдер, просматривая тонкую папку Витаса, бормочет:
- Ничего неизвестно. Сдался в Дюссельдорфе, переслали к нам... Почему сюда?.. А у нас специализация по русским. У каждого лагеря - свой профиль.
- Закавказье тоже к вам принадлежит?
- Нет, Закавказье в Трире. Так, просмотрели?.. Хорошо. Можем начинать?..
Он перегибается к микрофону, стоящему на подоконнике, и говорит негромко:
- Пожалуйста, приведите беженца! - а мне указывает на другой стул: Будьте добры, пересядьте туда, мне лучше ему прямо в глаза смотреть...
"Это будет не так-то легко!" - усмехаюсь я про себя, вспоминая косые глаза Витаса.
Он звенел подковами по коридору. Мы оба слушали тяжелые четкие шаги, за которыми почти не было слышно шагов фрау Грюн. Шнайдер прикрыл веки. Потом сказал:
- Шаг четкий, размеренный, военный. Очевидно, служил в армии.
Витас с размаха сел на стул и уставился одним глазом на Шнайдера. Второй глаз был направлен на меня. "Под двумя прицелами держит."
Шнайдер любезно поздоровался, положил перед собой стопку бумаги, карандаш, вставил кассету в диктофон и попросил перевести абзац из книги законов, где говорилось, что беженец должен говорить правду, ничего не скрывать и не утаивать.
- Это и ежу понятно наххху... - кивнул Витас.
Шнайдер тоже кивнул и включил диктофон. Он четко спрашивал, Витас односложно отвечал, и Шнайдер успевал на листе записывать даты. Картина такая: в школе учился плохо, был дзюдоистом, не хотел идти в армию, за что и посадили на три года; когда вышел, то помогал матери на базаре, а потом опять попал под призыв, но на этот раз его не посадили, а предложили альтернативу: или опять сидеть, но теперь уже 7 лет, как рецидивисту, или пойти в спецдивизию, где деньги и добыча и работа не очень пыльная.