Он махнул рукой:

- Такая бодяга неуклюжая получилась!.. Без вины виноват - и все тут. Конечно, хлеб режут - крошки летят, но как-то уж очень неприятно крошкой немой и малой быть...

В комнату без стука вошел мужчина средних лет, с брюшком и в свитере, и спросил у фрау Грюн, где его беженец (он назвал его "Kunde", клиент).

- Вот, познакомьтесь с господином Тилле, вы сегодня работаете с ним, сказала мне фрау Грюн; мы дружелюбно пожали друг другу руки.

Втроем направились по коридору. Лунгарь не знал, где ему идти: впереди или позади нас. Он то закладывал руки за спину, то совал их в карманы, бормоча:

- Вроде и не под арестом, а что к чему - неясно... В непонятках тону...

А Тилле шел, насвистывая, и громко всех приветствовал: с одним поговорил об отпуске, с другим - о каком-то карточном долге, пошутил с секретаршей, перекинулся словами с коллегой в открытую дверь (двери стояли открытыми, как и во многих других ведомствах). Мы в это время тупо торчали рядом.

- Немцы-ы! - то ли с уважением, то ли со скрытой насмешкой тянул Лунгарь, вытягивая губы трубочкой, поднимая брови и приговаривая нараспев: Н-е-ем-цы-ы!.. Фр-ии-ц-ы!.. Вот где я оказался, прапорщик российский, у кого временного приюта жизни прошу! А что делать-то - ни за хрен собачий, как пьяный ежик, пропадать?.. Лучше уж германцу сдаться... Как говорится, кому Канары, а кому и нары...

Кабинет у Тилле оказался намного больше и стол намного шире, чем у Шнайдера, весь завален папками и делами. На стене - две разные карты мира и два календаря, под ними - еще один квадратный столик. Телефон звонил беспрерывно, кто-то входил и о чем-то спрашивал, кто-то что-то приносил и уносил, и я понял, что Тилле - начальник повыше тихого и вежливого Шнайдера.

- Так, вы новый у нас?.. Ах, уже работали?.. Со Шнайдером?.. Он еще не на пенсии?.. - говорил Тилле, перекладывая по столу бумаги и поглядывая исподтишка на Лунгаря; тот ясными глазами смотрел вперед, жевал бороденкой и мял шапочку.