Да-а, в жизни земной для особо взысканных только скорби и уготованы. Но так оно и должно быть. Чтобы помнили: воздаяния нам не в этом мире подобает ждать.

Нет, сэр, к тем беспорядкам я никакого касательства не имею. Я был возмущен, ну правда, но я человек справедливый. Вот вы со мной побеседовали, теперь сами видите, и мне вам это доказывать не к чему.

А что он с бедняжкой Сарой Мэлони сделал! Бедная женщина! Да такого и над скотиной не сотворишь — разве что у тебя от рождения вместо сердца камень вложен. Свою-то обиду я в груди ношу, а вот Сарина беда привела меня в расстройство, скрывать не буду. Я всем и каждому говорил — может, и перестарался малость, — какую муку она приняла из-за того парня. Кто-то же должен возвысить голос в защиту слабых и беспомощных. А если не я, так кто? Да что там говорить, этому, в церкви, пастырю-то нашему, ему бы с алтаря гнев на них великий обрушить, ежели бы все делалось по справедливости.

А те, с острова Аран, с ними он как обошелся? Они мне тоже друзья. Приезжают ко мне за своими немудреными покупками. Люди они хорошие, приличные люди, соль земли, а он их как обзывает — бараны, говорит, в людей обращенные.

Вас этак обзови, вам бы понравилось, а? Скажи вам кто: отец у тебя — баран, а мать — овца, понравилось бы вам, а?

А какому бы человеку понравилось? Никакому — если только в жилах у него кровь, а не вода. Ну, и чему ж тут дивиться, ежели у них от гнева в голове помутилось? От праведной ихней ярости? А чего еще было от них ждать? Пробовал я их урезонивать, это все знают, да только они малость вышли из берегов. А что я будто их науськивал, так это подлый навет. Их науськивать было нечего, а ежели они в гневе таком ужасном взяли правосудие в свои руки, можно ли их в том винить?

Ищу в сердце своем, спрашиваю себя — нет, ни в чем я ихней вины не вижу, и хоть они тут, у меня, перебили бутылок порядочно и стаканов, я даже с них за убытки не стребовал, а мог бы... Из чего вам явственно видно, какой приличный я человек.