-- Это работа Фиссони,-- сказал Майк.-- На мой взгляд, лучшего итальянского архитектора. Он коммунист. Но вы знаете, здешний коммунизм не имеет ничего общего с нашим. В нем нет ничего разрушительного. Все происходит исключительно в голове. Он очень интеллектуален. Почти все лучшие художники и скульпторы здесь коммунисты.

У Карлоса вырвалось нечто похожее на стон. Что-нибудь сказать он побоялся, но быстро показал пальцем на спину Майка и затем повертел у себя возле виска. Мы вошли в домик. Внутри, вокруг бадьи с цементом, валялись ящики, ведра, мешки с гипсом, всевозможные инструменты -- мы словно очутились на стройплощадке. И повсюду были "творения" Майка. Что эти "творения" могли изображать и какова была их ценность, я и по сей день не знаю и, наверное, не узнаю уже никогда. Я видел лишь глыбы цемента странной формы, из которых торчали железные прутья и изогнутые трубы.

-- Не правда ли, это не похоже ни на что из того, что вы уже видели? -с гордостью сказал Майк.-- Критики "Альто" уверены, что речь идет о совершенно новых формах. Они считают меня ярким представителем спейсиализма -- держу пари, в Америке даже не знают, что это такое.

-- Нет, Майк,-- сказал Карлос мягко, как разговаривают с больным.-Нет, у нас еще не знают, что это такое.

-- Ну что ж, скоро узнают,-- с удовлетворением заметил Майк.-- Все мои произведения -- а их ровно тридцать -- отправляются завтра в Нью-Йорк. Они будут выставлены в галерее Мейерсона.

Я никогда не забуду лица Карлоса после того, как Майк закончил говорить. Сначала -- выражение недоверчивости, затем -- испуга, когда он повернулся к нам, снова желая убедиться, что его слух его не подвел и что он действительно услышал то, что услышал. Но то, что он, должно быть, прочел на наших физиономиях -- вернее, на моей и Шимми Кюница, потому что тики, пробежавшие по лицу Ловкача Завракоса, мешали видеть, что на нем происходило,-- несомненно подтвердило его страхи, ибо выражение удивления и испуга сменилось вдруг жутким спокойствием.