Сам я расстёгиваю рубашку, всё остальное делается за меня Катрине. Она расстёгивает молнию на брюках, и они съезжают на пол, потом стягивает ниже колен трусы от Calvin Klein и оставляет меня так. А сама кладёт прохладную руку на мой встрепенувшийся пенис и ласкает его, пока не доводит до кондиции. Готов парень. Теперь она хочет, чтобы я вставил его в неё.

Поэтому она откидывается спиной на полотенце, раздвинув ноги, и лежит как непонятная штучка из слоновой кости. От её и моих гениталий идёт слабый, но острый и, в общем, отвратительный запах соития. Я скидываю трусы и брюки, носки пусть будут. Уже укладываясь на ней, я думаю: напрасно я швырнул брюки, надо было сложить их, если уж некуда повесить.

Всё устраивается в мгновение ока. Она сама направляет пенис, и вот я уже внутри, в мокром и ненасытном тепле. Её нутро будто затягивает, кажется, что там вакуум. Когда пенис выныривает наполовину, то губы следуют за ним, будто они отдельные существа, которые впились в него и давай зацеловывать ненаглядного. Катрине всхлипывает.

На твёрдой поверхности легко, оказывается, изучать её внутреннюю анатомию, где пустоты, где дно, от этого я страшно возбуждаюсь. То, во что я упираюсь, — крепкое тело, а не жёсткий матрас, это точно. Я опускаюсь на локти и несмело целую её в плечо. Надо сказать, мы с Катрине никогда не целуемся, даже во время соития.

Всхлипы сменяются завываниями. Я пугаюсь: только бы она не начала разговаривать.

Она начинает.

— Сигбьёрн?! Ещё. Ещё. Говори со мной!

— Хорошо, правда? — пытаюсь я.

— Да. Хорошо. Нет. Скажи, что тебе. Ещё. Скажи, что тебе. Ещё. Ещё. Скажи, что тебе охуенно нравится выёбывать мою пиздёнку.

Она перешла на «шо» и «ишо».