Такие родители, прямо скажем, не только обуза. От них она унаследовала аристократичную фамилию Хопсток. А это предполагает немалое и не сегодня нажитое состояние. А также коттедж в престижном Гейлу в полном вашем распоряжении, дом с куском берега в Люнгёре и половину старинной усадьбы в Тоскане, недалеко от Лукки. А также то, что пока мы «вставали на ноги», нам не приходилось колотиться так, как остальным. Теперь, вот уже три года, мы живём полностью на свои, и даже эту квартиру могли бы оплатить наличными. А это уже неплохая степень свободы. Отец Катрине всегда спрашивает, не нуждаемся ли мы в чём, а его представление о «нужде» несиротское. Для него ужасающая нищета — необходимость ездить на восьмилетнем «БМВ». Но я всегда вежливо отказываюсь.

За всё за это от нас требуется разрешать ему курить сигары, когда он приходит в гости. Поэтому иногда для смеха я зову её Катрине Мак-Дак.

Сведём баланс: самое привлекательное в Катрине — её ровная доброжелательность. А злит меня в ней сильнее всего то, что её вечно нет дома.

— Там ещё два ящика. Может, сходим вдвоём? — предлагаю я.

Мы спускаемся вниз. Новенькая машина стоит на своём новом, номерном месте. Стоянки поблизости нет, но это тихий престижный район. Не чета тому, где мы жили раньше. Там, у Фрогнер-парка, с обеда и до утра хороводятся местные забулдыги. Снег всё идёт, сыплется на асфальт мокрыми разлапистыми плюхами, которые на моей малой, как говорится, родине зовут кулёмами. В уличных огнях они кажутся шафрановыми.

Мы берём каждый по коробке. Это книги. Я запираю машину, тут выясняется, что у Катрине ноша тяжелее, мы начинаем меняться. Катрине поднатуживается, и тогда я легонько, но с однозначным намёком, шлёпаю её по заду. В ответ она делает языком нечто неописуемо вульгарное. Мы на одной волне. До чего всё-таки сближает коллективный труд.

— Пиццу вот-вот привезут, — едва не оправдывается она. Ergo: жди!