— Сладкая крошечка, милая ты моя, — прошептала мать Элины, — ты снова станешь хорошенькой, и ничто не будет тебе грозить… Можешь сказать мне «здравствуй»? Клянусь, что можешь. Клянусь, что скажешь, если постараешься.

— Если не нажимать на нее… — начал было доктор.

— Элина, что надо сказать? Скажи «здравствуй» мамочке!

Элина почувствовала, как глотка у нее вспухает, так что даже больно. Каменеет. Высохшие, разошедшиеся связки старались сократиться, прийти в движение, что-то создать. Мать с улыбкой смотрела на нее, глаза в глаза — голубовато-серые глаза смотрели в глаза Элины, — ив глазах у девочки появилась сосредоточенность, рожденная желанием заговорить.

— Я ведь могу подумать, что ты не хочешь, чтобы я была тут, — сказала Элинина мама, и уголки ее рта слегка поползли вниз. — Я могу подумать, что приехала сюда зря… что ты хочешь, чтобы я вернулась домой и оставила тебя здесь…

Элина вцепилась матери в локоть.

— Да, душенька, так что же надо сказать? — не отступалась мать. — Ты любишь свою маму? Ты моя красавица! Ты любишь свою маму?

— Я… — начала Элина.

— Да, да, ты — что? Ты — что?

Элина почувствовала, как воздух ворвался в гортань, и она чуть не задохнулась.

— Я… люблю тебя… — еле выдохнула Элина.

Мать смотрела на нее. Секунду царило молчание. Затем очень тихо, почти шепотом, мать Элины произнесла: — Скажи нам еще раз, душенька?.. Можешь?..

— Я люблю тебя, — сказал Элина.

И мир снова стал прекрасным.

6

Я сказала — Мне стыдно подвала. А она уставилась на меня. Точечки в ее глазах стали совсем маленькими, она будто пригвоздила меня своими глазами — так уставилась. Я сказала что-то не то. Я, заикаясь, повторила еще раз — Мне стыдно подвала — и заплакала, а они засмеялись надо мной…

Когда я вернулась домой, я все ей сказала. — Почему же они над тобой смеялись? — спросила она.