Потому что я неправильно говорю.

А что ты неправильно сказала? — спросила она.

Я сказала — Мне стыдно, — а мисс Фрай остановила меня и сказала — Что это значит, Элина? Это значит — тебе страшно? Тогда надо сказать — боюсь. — No они все смеялись надо мной.

Почему же ты не могла сказать, что тебе страшно? — спросила моя мама.

Не знаю.

Я не желаю, чтобы эти маленькие мерзавки смеялись над тобой, — сказала моя мама. — Я этого не потерплю.

— Почему ты боишься гардеробной, Элина? — спросила мисс Фрай.

— Там темно…

— Что значит — темно? Ведь когда у вас гимнастика, там, внизу, вовсе не темно, верно?

— Нет, но…

— Там же горит свет, когда вы, девочки, туда спускаетесь, верно? Конечно, горит. Значит, нечего бояться.

Элина согласилась, что нечего.

— А когда там нет света, тебе незачем спускаться в подвал или даже туда заглядывать, — сказала мисс Фрай с несколько озадаченной улыбкой. — Так что нет никаких оснований бояться, верно? Другие же девочки не боятся. Просто спустись вниз и стань на свое место в ряду, и ничего с тобой не случится… Завтра ты не будешь бояться, нет?

Элина сказала, что да. Потом вдруг поняла, что сказала не то. И быстро поправилась: — Нет.

А что тебе видится в темноте? — спросила она меня.

Я не могла ей ответить. Я не знала.

Они жили всего в трех кварталах от школы Джона П. Солсбери в Кливленде, что в штате Огайо, так что Элина каждый день могла обедать дома. Она могла дйже ходить пешком вместе с другими девочками, жившими по соседству. К 12.15 Ардис уже всегда просыпалась и вставала, хотя и не всегда была одета. Она открывала Элине дверь и весело ее приветствовала — на ней был либо один из ярких шелковых халатов, либо домашние брюки с восточным рисунком; только что вымытые волосы ее были, как правило, распущены, еще не напудренное лицо блестело, чуть не сверкало. Часто она встречала дочь словами: — Смотрите — ка, кто явился к нам обедать!