Я заплакала.

Давай, давай, плачь и порти себе лицо, — сказала мама, — но когда придем домой, будь любезна все это объяснить мне.

Я сказала, что они собирались потушить свет, они говорили, что потушат свет…

Какой еще свет?

Чтобы напугать меня, потому что они знают, что я боюсь… они сказали… они сказали, что там, внизу, прячутся мальчики и…

Какие еще мальчики? Какой свет? Что ты там лопочешь?

Я боюсь подвала, и они всегда смеются надо мной, и…

Тогда зачем же ты прикинулась парализованной? Ты что, хочешь, чтобы люди думали, будто у тебя был полиомиелит? Я ведь могу и избавиться от тебя — дать объявление в газете и избавиться от тебя, я могу вернуть тебя твоему папочке — да вы, видно, оба сговорились, решили довести меня до ручки…

А я плакала. Я сказала — И тогда на ступеньке я… на ступеньке, пятой ступеньке снизу, я… я не смогла…

Да прекрати ты, я с ума сойду. Ни одному слову твоему я не верю.

Я же не хотела.

Да прекрати ты, — повторила она и зажала уши, примяв свои пушистые белые перышки. Когда мы поднялись в квартиру, она взяла мою фотографию, где я сижу в маскарадном костюме под елкой среди множества кукол, и сказала — Я помещу это в газету и скажу, что продается скверная девочка, задешево — за двадцать долларов! Да только слишком ты большая, тебя уже не продашь, никому не нужна взрослая идиотка… Если бы ты была маленькой, я бы еще могла подыскать тебе приемных родителей, а теперь уже поздно…

Она разорвала фотографию пополам.