Он уже не мог обойтись без Ардис и теперь умолял ее поехать с ним в Детройт.

— Там будет не такая помойка, как здесь, — сказав он. — Там мы создадим клуб, которым сможем гордиться.

— Не знаю, — медленно произнесла Ардис. — Мне не хочется срывать с места дочь…

— А сколько теперь твоей дочке? Четырнадцать, пятнадцать? Ей, может, даже и лучше уехать из этого города. Средний Запад — более подходящее место для ребенка.

— У Элины тут друзья, и она делает такие успехи в школе, — с сомнением произнесла Ардис. Каким-то образом она и сама верила, что Элине все еще четырнадцать: уж очень неприятно было вспоминать, сколько ей на самом деле, да еще неукоснительно прибавлять к этому двадцать два года. Вообще-то Ардис «возрасту» не придавала значения, но этого Сэйдоффу не объяснишь. — Она такая чувствительная…

— Тогда разреши мне увезти ее из Нью-Йорка. Такой девочке здесь не место.

Ардис колебалась.

— Поехали вместе. Это же новое приключение, — уговаривал он.

— Но здесь мой дом…

— Какой, к черту, дом! Здесь ни у кого нет дома! — смутившись, Сэйдофф умолк. Возможно, он подумал о своей жене. Затем настойчиво продолжал: — Ты ведь можешь помогать мне с бухгалтерией — ну, понимаешь, немного переключиться на это; может, понимаешь, мне удастся уговорить моего партнера выделить тебе небольшой процент — сверх, понимаешь, обычного жалованья и чаевых… Я хочу сказать… Слушай, Ардис, мы оба заработаем там немало. А где деньги — там и дом.

Ардис колебалась.

Я была той девочкой, которая сфотографирована среди обломков самолета, — цела и невредима, только улыбки нет. Нет, я была той улыбающейся девочкой, которую сняли на выпускном вечере, — а газета напечатала эту фотографию как иллюстрацию к очерку на первой странице про девочку, которой отрезал голову «разъяренный любовник». Голову ей отрезали через шесть лет после выпускного вечера, но газетам не разрешено печатать фотографию головы без тела… Только ни одной из этих девочек я не была.