И все же я упрямо принимался снова и снова восстанавливать отобранное; и уничтоженное. Это были уже воспоминания воспоминаний, и многое при этом потерялось безвозвратно. Однако я сумел вынести при освобождении наиболее ценные и важные записи, а на свободе стал уточнять и дополнять их. Мне очень помогла в этой работе жена, тоже бывшая заключенная лагерей, и завязавшаяся переписка с друзьями по лагерю. Записи о пережитом заполнили несколько тетрадей. Я озаглавил их „Материалы для книги, которая не будет напечатана“. И все же четырнадцать лет я пополнял эти тетради.

Они и помогут мне написать всю правду, а правда теперь в чести на нашей земле.

Мы стали полностью в ответе За все на свете - До конца.

Не знаю почему, но особенно горячие споры в нашей камере, когда кипели страсти и бурлили водовороты противоречивых мнений, возникали обычно после ужина, в ожидании оглушительного сигнала отбоя — нечто вроде колоколов громкого боя на военных кораблях. Мне казалось, что их слышно и на Литейном.

Вот один такой вечер.

Каперанг делает у открытого окна зарядку перед сном. Сильные, резкие выпады, повороты, взмахи, а ему было 62 года. Епископ молится, обратив лицо фресковой голубизны к потемневшему небу. Староста обходит „контуженных“ на допросах, выслушивает, выстукивает, шутит ласково и ободряюще. А у дверной решетки двое „лудильщиков“ усердно скребут ложками медный бак, в котором приносили нам на ужин ячневую кашу.

„Лужение“ тоже один из способов унизить человека, сломать его гордость и самоуважение. Опорожненный бачок не уносят сразу, а ставят в коридоре вплотную к решетке. Староста называет фамилии очередных „лудильщиков“, и двое бросаются к дверям. Один прижимает бачок к решетке, другой „лудит“, ложкой соскребает налипшую на стенках кашу.