Влачит своей он жизни бремя.За стенкой стук костяшек домино,Уже три дня я должен быть свободен,Но вертухаям это все равно,Для них я ни на что не годен.Сегодня? Завтра? В Рождество?Когда меня отпустят кровопийцы?Ведь я же, право, не убийца,К чему им это торжество?Один стукач донос состряпалИ коноплю у нас нашел,С собой полицию привел,И на меня властям накапал.Не помогли мои уловки,И здравый смысл не уберег,И недостало мне сноровки,И я спасти себя не смог.Как рыбу, на крючок поймали,И я перед судом предстал.Вершитель судеб срок мне дал,Меня достойно наказали.Но к черту Джонсона, Вьетнам,И пацифистов, и вендетты!Долой постыдные наветы!Свободу всем — и вам и нам!Лежит мой палец на курке,И я есмь лезвие свободы.Лассо звенит в моей руке,Я все освобожу народы.

Без двадцати двенадцать меня вывели из камеры, отдали мне мою одежду, свисток и губную гармошку и отвели в помещение, где уже сидел один краткосрочник — рыжий с проседью чувак лет шестидесяти.

— Фредди, на выход! Я готов! — повторял он, расхаживая взад-вперед по тесной каморке, то поднимая, то опуская старомодную подставку для чистки обуви, битком набитую личными вещами. На нем был потертый черный костюм, белая рубашка и темно-бордовый галстук. Ботинки ослепительно блестели.

— Ты за что?

— За траву. А ты?

— Я замахнулся ножом на шурина, а моя старуха вызвала полицию. Мы даже и подраться не успели. Впрочем, я не жалуюсь. Главное, чтобы мне не вставляли палки в колеса.

Он поставил свою подставку, глотнул кофе и снова поднял ее.

— Вот так-то, сэр!

— Желаю вам успеха, — откликнулся я.

— И тебе того же. Плевать я хотел. Я даже похудел здесь. Познакомился с хорошими ребятами...



5 из 383