А потом рядом на тот же столик легли два журнала, открытые где-то на середине, но на этих страницах была иная фотография - дерзко и строго глядел пожилой господин с высокими залысинами, с пышными темными усами, с седеющей бородой. И заголовок: "100-летие со дня рождения пионера сибирской селекции". И еще статья: "Иван Твердохлебов - ученый и гражданин"...

- Вот вы и встретились, - говорил старик, радостно поглядывая на Марию Ивановну.

- Спасибо! - Она с чувством пожала ему руку.

- Да, вот еще телеграммы... - Он вынул из кармана пачку телеграмм, выбрал одну из них. - И ты знаешь, от кого есть? От Лясоты.

- От Лясоты? С чего бы это? - удивилась Мария Ивановна.

- Время подошло такое, Мария Ивановна. Время обнимать - и время уклоняться от объятий, - лукаво сказал старик. - Кстати, ведь вы с ним одного выпуска?

- Нет... Когда я училась, он был аспирантом.

- Где?

- Там же, в Петровской академии.

По пустынной лиственничной аллее Тимирязевской академии бесшумно катится, словно плывет по воздуху, крылатая пролетка; вожжи в свободном провисе покачиваются над облучком, их никто не держит. Кучера нет. Седок с кожаной подушки безмолвно смотрит на нас. Мы узнаем в нем знакомого по фотографии Ивана Николаевича Твердохлебова. А чуть поодаль, посреди лиственничной аллеи, стоит тот самый столик с газетами, возле которого Мария Ивановна, одна.

Твердохлебов оглядывается, вынимает из кармана жилетки серебряные часы, открывает крышку и произносит:

- Маша, тебе пора!

Мария Ивановна хочет что-то сказать ему, жестом задержать, остановить, но... пролетка медленно удаляется, растворяясь в трепетно-зыбкой куще.

Мария Ивановна как бы машинально кинулась за пролеткой и... вдруг очутилась в людной многоярусной аудитории, где возбужденно спорили Макарьев и Лясота.

- Дети продолжают жизнь, заложенную ранее в их родителей, - говорит Макарьев. - Ибо и дети и родители являются продуктом одного и того же наследственного вещества.