Едва живая, добралась она до дома; побросав сумки в коридоре, скорей встала под душ, и долго мылась, пока не смогла вернуть себе ощущение свежести.

После суматошного дня пришла бестолковая ночь. Вызовы шли один за другим: и астматики, и сердечники - все реагировали на жару, и - еще и овощи толком не начались - косяком шли пищевые отравления. Утомительней всего были визиты к одиноким старикам и старухам, что маялись хроническими недугами, старостью и страхом ночи. Тем хотелось поговорить, пожаловаться... А тут стакан воды выпить некогда.

К трем ночи стало спокойнее, и пока две бригады были на выезде, две могли немного отдохнуть.

Кушетка была занята, и Ирина Антоновна устроилась в кресле: скинула туфли, вытянула отекшие ноги. Сквозь кисею форточки слабо дул приятный ветерок. В другом углу урчал чайник. Сейчас чайку... У стола Степановна, кажется, весь свой век тут проработала санитаркой, все вяжет носки для внуков, в такую-то жару! не верится, что зима вновь будет... Молоденькая сестричка Сашенька что-то ей шепчет доверительно... Ирина Антоновна улыбнулась сквозь дрему: хорошо... спокойно...

Позвякивал, кружась, фонтанчик, и струйки, причудливо извиваясь, ткали вокруг себя водяную паутину, и радуга плыла над белым тазом с алой клубникой и отражалась в каждой капельке росы на крупных ягодах, а вокруг зеленела сочная трава, и на ней росли ослепительно чистые банки и наполнялись вареньем, помидорами, салатами, компотом... и голос Степановны: "Проснись, милая, на вызов тебе".

По обшарпанной лестнице пятиэтажного дома, стараясь не прикасаться ни к грязным стенам, ни к облезлым перилам, Ирина Антоновна поднялась наверх к просто крашеной, не оббитой дерматином двери.

У ребенка болел живот.

- Что он ел? - спросила Ирина Антоновна, глядя на белки мальчика. Никаких изменений она не замечала, и ребенок в чистенькой глаженой, но застиранной пижамке спокойно сидел в маленькой деревянной кроватке, которую пора б уже было сменить на диванчик, не хныкал, не елозил.