– Мне бы верстачок, я бы из вот этого ящика венское кресло сделал! – сказал Змей, тыча пальцем в большой ящик из неструганых досок, лежащий у крыльца.

Писатель, показывая, что он уважает Змея и его намерения, осмотрел ящик и даже приподнял его, оценивая тяжесть древесины.

И сказал:

– Там за ним валяется что-то. Какой-то сверток. На бумажник похоже, только раздувшийся какой-то, большой слишком.

– Я сто раз находил бумажники и кошельки, – сказал Змей. – И ни в одном не было денег.

Парфен, будучи скептиком и разочарованным в жизни вообще человеком, должен был согласиться со Змеем, но он вдруг вспомнил, что ушел из дома и у него начинается новая жизнь, в которой, возможно, он из скептика превратится во что-то другое. Поэтому он отодвинул ящик, нагнулся и брезгливо поднял сверток, который действительно напоминал бумажник, но очень уж был велик, словно нарочно сделан для бутафории, для витрины, например, магазина кожгалантереи.

– Дурацкая вещь! – сказал он. – Умные выбросили, а дураки подняли. – Но все-таки приоткрыл бумажник и тут же огляделся и сказал товарищам:

– Пошли отсюда!

– Ко мне! – тут же предложил Змей.

И они пошли к Змею.

Закрылись в его комнате, и Парфен из одного отделения вынул пачечку отечественных сторублевок, а из другого толстейшую пачку сторублевок американских, долларовых то есть.

Наших сторублевок оказалось тридцать три, а американских – триста тридцать, что, нетрудно догадаться, составило 33 000 долларов.

Они долго смотрели на деньги, разложенные на кровати, и наконец Парфен вымолвил:

– Фальшивые!

Глава седьмая,