в которой Парфен обвиняет Писателя и заодно всех писателей вообще в тайной преступности, Писатель же рассуждает о Судьбе, а затем все вместе друзья решают, как быть с деньгами.

Парфен внимательно осмотрел и те, и другие деньги и сказал:

– Нет. Нормальные деньги.

– А вот мы сейчас проверим! – вскричал Змей, схватил сторублевку и убежал.

Парфен проницательно посмотрел на Писателя. Тот, ощутив его взгляд, оторвался от созерцания денег.

– Я знаю, о чем ты думаешь! – сказал Парфен.

– Нет, – сказал Писатель. – Это просто совпадение. Тридцать три и триста тридцать – всего лишь совпадение. Никакой тут мистики нет, и нечего себе морочить голову.

– А заодно и мне! – посоветовал Парфен. – Я вас, писарчуков, райтеров, шрифтштеллеров, е. в. м., насквозь вижу! Вы все потенциальные убийцы, предатели и развратники!

– Мне непонятен ход твоих мыслей, – задумчиво сказал Писатель.

– Ну да, ну да! Он не понимает! Достоевский недаром был эпилептик, недаром у него то и дело малолетние растленные девчушки появляются, кровь рекой льется! Гоголь жил, как в кошмарном сне: люди без носов – или из портретов выходят, утопленницы у него, страшная месть у него! – а я думаю, что он сам с наслаждением молодую красавицу зарезал бы! И везде на страницах бешеные деньги летают! Вы все книги пишете, чтобы в жизни преступниками не стать! Хотя ты, само собой, не Достоевский и не Гоголь.

– Ты пошлую чепуху городишь, – отмахнулся Писатель.

– Не чепуху! Я вижу, ты Змея хочешь облапошить! Напоить, деньги забрать, а ему сказать потом, что – спьяну пригрезилось! Скажешь, нет?

– Нет, – спокойно ответил Писатель. Спокойно – и с презрительным недоумением.

И Парфена оскорбило это недоумение, и он хотел продолжить обвинять Писателя, но опять вспомнил, что начал сегодня новую, чистую и честную, как белый лист, жизнь, и заговорил, удивляясь сам своей откровенности: