– На, выпей, – услышал он голос майора.

Тот держал фляжку с уже отвинченной пробкой и старший лейтенант уловил запах спирта. Молча взял флягу, зачерпнул пригоршню снега. Глоток получился большим – Костя лил в себя спирт, пока не перехватило дыхание, и только после этого уткнулся ртом в жесткий, колючий снег, заглушая огонь.

– Я понимаю тебя, лейтенант, – тихо говорил в это время майор. – Но не держи на меня зла. Отойдешь – сам поймешь, что иначе нельзя было.

Что отходить – Костя с самого начала знал, что машину надо сбрасывать. Он бы и сам ее сбросил, без майора. Просто подошло, подперло к горлу скопом сразу все, чем издергалась душа за афганские годы, за годы знакомства с Юлей. Это могло сорваться вместе с ним в пропасть, похорониться под грудой железа и белым снегом, но раз осталось, раз вышло, то и перемололо Костины нервы. Просто майор оказался рядом в этот миг, а под горячей рукой и невиновные виноваты.

А мимо них уже карабкалась “ниточка” майора – увешанные ящиками, “буржуйками”, дровами “бэтры”, изношенные бээмпешки и не менее изъезженные “колеса”. Поземка, цепляясь за рассыпанную по склону муку, поднамела снежку, и Верховодов опять же чисто машинально отметил: “Теперь и мы спустимся”.

Наверное, впервые за все это время Верховодов посмотрел на свою колонну. Его “ниточка” замерла у самого обрыва, и, как много раз до этого, поднимавшиеся вверх десантники хоть на мгновение, но выбрасывали из кабин и люков сжатый кулак. Его водители сдержанно кивали в ответ: после сцены с майором они не знали, как относиться к “десантуре”. Командир не позвал на помощь – значит, так было нужно, но все равно…

– Ну ладно, мне пора, – поднялся майор. – Что я могу для тебя сделать, лейтенант?

Верховодов посмотрел в запавшие, усталые глаза майора, и ему вдруг стало стыдно и за свои слова, и за выходки. Десантник был намного старше его, настолько старше, что не позволял себе обращаться к Верховодову традиционно – “старик”, называл до званию. “Ты во всем прав, майор, извини. Это все нервы”.