И то, что войска, десятки раз уже обязанные сорваться в пропасти, быть засыпанными снежными лавинами, не выйти из крутых поворотов, – несмотря на все это, войска все же пробивались через перевал, это все равно было безумием и не должно было происходить.

Хотя еще большим безрассудством было другое – спускающиеся с перевала машины. Их было немного – в “ниточках” по пять-семь машин, но и им ошалелые “комендачи” выжигали лед и только не подталкивали бульдозерами, а придерживали ими норовящие скатиться в пропасть машины. И хотя в остальном все было похоже – и сидящие по пояс в люках механики-водители “бэтров” (авось удастся выскочить), и водители “колес” ехали с полуоткрытыми дверцами, отчего в кабинах наметало по колено снега. Но было еще одно, что разительно отличало два потока, движущихся навстречу друг другу.

Те, кто шел на Саланг, возвращались на Родину. Те, кто спускался, везли муку в Кабул, и здесь, на перевале, они видели последние советские посты. Внизу наших войск уже не было. Зато была, оставалась печально знаменитая Чарикарская “зеленка”, из которой и при наших-то постах и заставах почти ежедневно обстреливались колонны. Поэтому именно им, спускавшимся, кто мог и успевал, поднимал руку: “Удачи”. Он многое значил здесь, в Афганистане, поднятый в приветствии сжатый кулак.

Однако про то, что будет внизу, спускающимся пока не думалось: настоящее всегда кажется сложнее будущего.

– Осторожнее, Юра, еще один каточек, – сидящий в первом “Урале” старший машины подался к лобовому стеклу. – Что-то “комендачей” не видать.

– Вышли бы вы, товарищ старший лейтенант, из машины, – водитель, повторяя старшего, подался к стеклу, левой рукой приоткрыл дверцу.

– Ничего, Юра, ничего. Ты же ас. Просто не забывай, что с моей стороны дверца заклинивает.

– Фаталист вы, товарищ старший лейтенант.

– Да нет, Юра, мне своей жизнью пока не хочется играться. Я просто верю в тебя – и все.