Машина мокла, мокли стекла и встречные огни. С горы показался мокрый порт и кусок очень мокрого темно-серого моря. Старик машинально отметил, что куда-то отходит паром, может быть, во Францию. До нее было меньше сорока километров, там жили люди и, наверное, жили как-то по-другому, не так как в городе старика. Он видел отплывающий корабль, но ему было совершенно все равно. У него никогда не возникало желание повидать чужие края, узнать что-то про других людей.

Старик машинально поворачивал в нужных местах, по накатанному пути продвигаясь к дому. По инерции слушал радио, не вникая в сообщения. Их было слишком много, но, главное, в новые времена рассказывали слишком быстро, перескакивая с предмета на предмет, и мало уделяли внимания деталям.

По радио объявили, что какой-то Милошевич не понимает в демократии и поэтому Англия бомбит сербский народ. Старик ничего не смог разобрать и с грустью признался сыну, что стал хуже понимать мысли наших, английских политиков, тогда как раньше он все схватывал на лету. Раньше он успевал понять, что нужно думать. Теперь его голова стала гораздо слабее, он не поспевает за всеми и, пока он плетется в хвосте, у него роятся всякие мысли.

Потом заговорили "зеленые". Старик одобрял "зеленых". "Зеленые" обсуждали действия их страны, Англии, и как НАТО палит по сербам. "Зеленые" были не против НАТО, если НАТО не портит деревья.

Старик мог согласится с этой мыслью, а мог не согласится, он и сам не знал. Он только подумал, что теперь у сербов будет такой же город, как у него, старика, и пожалел этих дальних людей. Он плохо разбирался в тонкостях демократии, и ему пришло в голову, что на эти деньги можно было бы отстроить его, старика, город и подружиться с этими сербами. Но старик был всего только простой столяр, он не мечтал об образовании даже для своего сына, потому что все эти университеты - для высшей касты, и ему не объяснили, как учить этих сербов уму-разуму. Высшая каста знает все про английскую демократию, знает как жить старику и его сыну, а уж тем более каким-то сербам.