На втором этаже шторы были открыты, мимо по дороге прошел еще одни старик, Лайонел, со своей собакой. Последние девять лет он каждый день проходит мимо дома в этот час, выгуливает своего пса. Собачка пушистая, черно-белая, сын говорит: точь в точь австралийская, что пасет овец. Но характер у нее другой, слишком нервный, она хрипит, как каторжник, потому что круглый день лает, иногда просто смотря на небеса.

Старик помахал старику, включил утюг. Поставил его на отворот брюк и стал закрывать шторы, подтыкая углы. Вернулся, переставил утюг на другое место. На отвороте зияла ужасная дыра с оплавленными черными краями! Старик думал, что это все-таки шерсть, ему так хотелось чего-нибудь потеплее, но брюки сшили из неизвестной современной ткани. Он в горе натянул их на себя: да, дырка слишком высоко, ни отрезать, ни зашить - все пропало! Он прижал брюки к груди, как будто мог исправить свою ошибку, возродить к жизни свою редкую и красивую покупку и так, не расставаясь с ними, медленно пошел вниз.

В гостиной включил телевизор, а сам, обойдя в растерянности комнату, пошел дальше на кухню. Ему в спину телеведущий рассказывал о женитьбе, изменах и разводах какого-то Ника и какой-то Кэт. Было совершенно непонятно, что они представляют из себя и умеют ли еще что-нибудь делать, кроме своих измен и разводов. Но дело обстояло так, как будто зрители были в курсе их любовных исканий, а также излюбленной пищи и макияжа, курортов, выбора одежды, жизни их домашних животных и их собственной сексуальной жизни, средства, которыми они отбеливают зубы и средства, которым они удерживаются на публике, - как будто все нуждались в этом знании и проводили свой досуг, представляя себя в счастливой роли Ника и Кэт.

Старик не слушал ведущего, он давно бросил попытки понять, зачем нужно слушать и знать о таких людях. Телевизор работал сам по себе, когда старик был дома, он голосами наполнял его жизнь. Старик не слушал его и даже не знал, о чем там вообще говорят. Но включал его, чтобы дома кто-нибудь говорил...