— Да вижу, товарищ старшина второй статьи! — откликнулся Панченко с досадой. Окопчик его метров на двадцать был правее, и теперь над ним виднелась серая от пыли бескозырка.

— По одному на брата! — крикнул опять Ратников. — Ты правым займись, слышишь?

— Да слышу, товарищ старшина второй статьи!

— Ну, оратор! — обозлился Ратников. Но бескозырка Панченко уже скрылась в окопчике.

Танки на большой скорости спускались с холма, два бурых шлейфа пыли тянулись за ними, точно дымовая завеса. «Смело идут, открыто. — Ратников наблюдал за ними, чувствовал легкое волнение. — Знают, сволочи, что никого почти не осталось. Ну, ну, идите…» Он подосадовал, что полковая артиллерия ничем не может помочь им сейчас с Панченко: наверно, тащится где-нибудь по непролазной грязи — к востоку целых двое суток шли ливни, дороги развезло. Почти рядом валялась вдребезги разбитая рация, с вываленными наружу внутренностями, перепутанными, похожими на кишки проводами. Ратников с болью вспомнил о погибших четверых ребятах: совсем стригунками простились с жизнью, даже бриться пора не всем пришла, но держались как положено, по-флотски, и надо будет написать им домой, как время выберется. Как же эти четверо ребят нужны были ему сейчас!

— Панченко! Автоматчиков-то нет за танками! — крикнул он. — Повезло! Так ты правый берешь на себя?

— Правый, товарищ старшина второй статьи!

— Ну а я, значит, левый!

Ратников остался доволен: не запаниковал Панченко, голос спокойный, хотя и есть от чего выйти из равновесия — впервые с танками сходились как-никак. Да, очень нужны были ему сейчас те четверо ребят. Ну а Панченко оп крикнул так, чтобы взбодрить его. И себя, конечно. Все-таки не по себе становится, когда лишь по автоматному диску на брата да по гранате, а на тебя прут две стальные громадины. Панченко к тому же с перебитыми ногами, из окопчика ему и не выбраться в случае чего.

Чудной человек все-таки этот Панченко.