— Трудно там устоять, — тяжело дыша, говорил Крученых, виновато глядя на Крайнева. У него и в самом деле был такой вид, точно он один виноват в том, что немцы прорываются возле Волчьей балки и никак не удержать их. — Нас, вазовских, человек сорок, не больше. А они, гады, с суши наперли. Не вдоль берега, а с суши. Никто ж не ждал. Прорвались, должно быть.

— Много?

— Муравейником прут. С орудиями.

— Слепнев далеко со своими?

— Километров пять, не больше.

— Дела, — сказал Крайнев. — С суши их действительно никто не ждал… Сколько вы еще продержитесь?

— Ребята на совесть стоят, товарищ капитан-лейтенант. И те, что из мастерских, и мы, с сигнального поста.

— Не о том я.

— Часа два-три, не больше.

— Понятно.

Торопливо вошла Татьяна с санитарной сумкой. Странно как-то было видеть ее в легком светлом платье с этой сумкой в руке, рядом — Ульянку с розовыми бантиками в косичках и слышать одновременно гул недалекого боя, взрывы снарядов, выстрелы корабельных орудий.

— Папа, папочка! — прижалась к нему Ульянка. — Там стреляют. Это немцы, да? Я боюсь их.

— Ничего, ничего, все будет хорошо, — успокаивал ее Крайнев. А сам думал с тревогой: «Если бы все так и было. Хотя бы для вас двоих…» Он понимал, что единственная оставшаяся возможность спасти жену и дочку — отправить их на торпедном катере с Федосеевым.

Татьяна ловкими движениями перебинтовывала голову раненому Крученых. Крайнев говорил ей, что оставаться здесь опасно, что все жены и дети командиров хорошо сделали, уйдя с кораблями, а вот он зря оставил их с Ульянкой, послушался ее уговоров, и теперь все неожиданно осложнилось.

— Так я пошел, товарищ капитан-лейтенант, — сказал Крученых, поднимаясь и натягивая бескозырку на забинтованную голову. — Что передать майору Слепневу?