Теперь-то я понимаю, что это и вправду был единственный ответ. Ведь ей не нужно было от меня ни богатства, ни грандиозных идей, ни дома, ни даже уюта. Лишь бы быть вместе — что бы ни случилось. Только я слишком привык решать свои проблемы самостоятельно, а потому стал честно и подробно объяснять, сколько еще времени понадобится, чтобы заработать достаточно для нашего счастья — словно она была куклой в роскошной прозрачной коробке, на которую никогда не хватает монет из детского гриба-копилки, унылого, тусклого и затертого как коврик под порогом.

Тогда мне казалось чудовищным, невозможным предательством, что она поступила со мной как со старой игрушкой: и выбросить жалко, и починить не получится, лучше просто оставить под чьей-нибудь бедной грязной дверью, и дело с концом. А теперь да — я все понимаю. Кроме одного: зачем я вернулся в Кишинев через столько лет? Только потому, что у вчерашнего кофе вдруг появился давно забытый привкус то ли тоски, то ли предчувствия, то ли просто страха перед будущим?

Я стоял на бывшей улице Гоголя, где когда-то каждый апрель перекатывалось карамельной волной — лалеле, фетеле, лалеле, лалеле… Сейчас здесь понаставили стильных пластиковых павильонов, откуда разит формалином, а тогда сидели старушки в цветастых платках, и весь старый парк — толстенные влажные деревья, свежее полотно новой травы, облупившиеся за зиму цветные качели и даже разбитый асфальт — в общем, абсолютно все, даже ветер — было пропитано пряным тюльпанным духом.

…Ляля была совсем равнодушна к тому, что я в простоте душевной пытался ей подарить — пару серебряных, с огромным трудом добытых сережек, почти черную розу на длинном стебле или модные меховые рукавички — а когда благодарила меня, то только из вежливости. Я это отлично видел.

Единственное, перед чем она никогда не могла устоять — тюльпаны. Простые красные с толстыми листьями, обыкновенные тюльпаны, которые растут сами по себе во всех старых двориках, огородах и клумбах. У нее были особые отношения с этими цветами. Даже их имена были похожи — абсолютно все называли ее Лялей, хотя в паспорте было написано нечто нереально-гламурное: Элеонора Нестеровская. Только ее настоящее имя было — Ляля. И точка.