Золотарь бежал, и рядом с ним по озими прыгала его тень, словно намеревалась обогнать старого пасечника и предупредить председателя колхоза об опасности.
"Ох, и поквитаемся мы, Иван! Ох, и поквитаемся!.."
Сил у Золотаря хватило только на то, чтобы подняться на косогор, а там ноги уже не слушались его. Он прислонился к крайней в саду яблоне и замер, тяжко, надрывно дыша. Перед глазами открылось село, залитое солнечным светом, посредине вместо пруда зияла черная пропасть. А потом все побежало, зашаталось, и он крепко сжал веки, тряхнул головой. "Неужели здесь и умру и мой гнев умрет вместе со мной?! Боже, дай мне сил хоть каплю, отмерь мне еще ровно столько, чтобы найти Ивана и высказать ему все-все!"
Он открыл глаза и - диво-дивное! - увидел Ивана Михайлина. Конечно, это он, председатель. Идет стежкой, полы плаща развеваются. Остановился.
- Захар Анисимович? - подбежал, на лице испуг. - Что вы здесь стоите? Что с вами?
То ли от усталости, то ли от волнения Золотарь не смог вымолвить и слова.
- Присядьте, Захар Анисимович, - председатель снял плащ, расстелил его под яблоней.
Сели лицами к селу. Черная пропасть вместо пруда лезла Золотарю в глаза, он хотел криком кричать на Михайлика, но язык словно отнялся.
- С утра не получилось у нас разговора, - тихо произнес председатель. Вот я и пришел, чтобы поговорить откровенно.
Золотарь по-прежнему молчал. Ему вдруг вспомнился Юсько, бывший председатель колхоза. В позапрошлом году похоронили Юська, тогда и поставили Ивана Михайлина...
- А вообще нам действительно нужно поговорить, Захар Анисимович, не будем играть в молчанку.
И Золотарь заговорил:
- Сыны мои, Иван, полегли все до одного на войне. Было три, а как пришла эта немчура, не стало ни одного. Я да моя бабка на подворье. Бабка плачет, я молчу. Так и жили. Да, так и жили... А как-то зашел Юсько и говорит: "Поезжай за пчелами в Пахутеньки". - "Какие тут пчелы! - говорю. Село вон поднимать надо..." - "Поднимем. А пчелка пусть летает..." Золотарь помолчал с минуту и добавил с грустью: - Юсько чувствовал природу...