— У Марион сегодня больше нет занятий, — сказала ее мать. — Очень кстати. Так что идите-ка в кино. Деньги я дам.

И они — куда денешься — пошли в кино.

Маркус напугал Марион, она постоянно была настороже, отчего чувствовала себя виноватой перед ним и казнилась. На его долю выпали такие страшные испытания, твердила она себе, но слова оставались словами: его прошлое она воспринимала умозрительно, сам же Маркус, кряжистый, с топорным лицом, со спотыкающимся, корявым английским, был на редкость отталкивающим и до ужаса реальным.

После кино они пошли в Лайонс Корнер-хаус выпить чаю, и она, делая над собой усилие, робко расспрашивала Маркуса о том, что ему пришлось перенести, — так, казалось ей, она искупает свою вину перед ним. Его уклончивые ответы рассказывали о мире без правил, который ей было не понять.

— А потом мы все едем в грузовике, а там один парень, он из охраны. И мы сказали американцу, а он сказал: «Нет, я — беженец, я никак не охранник», но один наш парень хватил его и кинул на дорогу, и американцы его увели.

— И его… его расстреляли?

Маркус — вот оно страшное восточноевропейское покорство — только плечами пожал:

— Других, кто нам попадал, мы убили сами.

— А твои родители… они живы?

— Их, как меня, увозили из Польши на поездах. Больше я их не видал.

Констатировал факт — и всё тут, слез не пролил, и это ужаснуло ее больше, чем сам факт.

— Ну что? — спросила миссис Левинсон, когда они пришли домой. — Хорошо провели время, хороший фильм, о чем говорили?

— Поговорили немного о войне, — сказал Маркус, и миссис Левинсон бросила взгляд на дочь, но материнскую озабоченность тут же сменило более подобающее — скорбное и серьезное — выражение.

— Бедный мальчик, — прошептала она, — бедный, бедный мальчик, — и отправилась подыскивать для него мужнины брюки.