Это предложение, с точки зрения Тимоти, ответа не заслуживало. На него можно было и вовсе не реагировать. Уже не упитанный в тридцать три года, Тимоти гладкие светлые волосы собирал в конский хвостик. Когда он улыбался, на левой щеке у него появлялась ямочка — эту свою особенность он культивировал. Одет он был в то утро, как часто бывал одет: фланелевые брюки, темно-синий блейзер, гладкая голубая рубашка с пристегивающимся на концах воротником, галстук в тон рубашке.

— Могу выйти не доезжая, — предложил Эдди. — Прогуляюсь, пока ты будешь у них.

— Я говорю, нет у меня сил там быть.

Наступила новая пауза, во время которой Эдди беззвучно вздохнул. Он знал о традиции дней рождения, потому что Тимоти последние дни очень много говорил на эту тему. Усадьбу под названием Кулаттин он описал подробно: четыре мили от деревни Болтингласс, потом короткая аллея к дому (ворот давно уже нет), выцветшая зеленая входная дверь, высокая трава в саду, заброшенная теплица. «Пращуры» Тимоти — так он их всегда называл — были обрисованы столь же наглядно: улыбка Шарлотты и серьезность Одо, их взаимная преданность, заметная по словам и поступкам, их преданность Кулаттину. Шарлотта сама подстригала то, что осталось от волос Одо, и Тимоти сказал, что это по нему видно. И еще было видно, даже когда они оказывались вне усадьбы, что с деньгами у них туго: вся одежда на них была старая. Со слов Тимоти Эдди представил себе бильярдный стол в простенке между окон гостиной, портрет маслом кого-то из предков Одо над камином, зеленый диван с пуговками, ковры, привезенные кем-то во время оно из Индии или Египта. Такие же ошметки славного семейного прошлого сохранялись и в столовой, которую сейчас использовали один день в году — 23 апреля, и в прихожей, и над лестницей, где тоже висели портреты.