Проспект Ахеменидов стал стерилен, как пустыня; по крышам двух соседних пятиэтажек прогуливались снайперы, а пузо с жезлом и свистком уже не плевалось трелями, а только шевелило деревянными от служебного ужаса губами.

По умершему проспекту пронеслись мигалки. Потом еще мигалки – мгновенно отражаясь фиолетовыми бликами в мокром зазеркалье шоссе.

Наконец, мелькнули три серых автомобильных призрака, унося вдаль по проспекту тело Областного Правителя.

– Говорят, его возят в наручниках, – сказал шофер.

– И увеличили сегодня охрану… – задумался Триярский. – Короче,

Лева, к тебе не подходил там один тип… обратившийся к тебе с

“кавказским акцентом"?

Снайперы на крышах, пятясь, растворились в дожде; пузо закатилось обратно в свой газик и, выдав прощальную трель, уехало. Транспорт хлынул со всех сторон, мешаясь с пешеходами.

– Скорее, – газанул Лева. – В пробку вляпаемся, тогда все.

Но “Мерседес” легко проскочил проспект Ахеменидов и свернул на

Бульвар Клинтона, бывший Фиделя Кастро.

– Что-то город сегодня подозрительно активно украшают, – Триярский кивнул на выводок гирляндо-развешивательных машин вдоль фонарей.

– Так объявляли, в пять будет “Отчетный концерт национальных меньшинств” в Доме Толерантности, по телевизору… – доложил всезнающий Эль. – От жизни отстаете, Учитель.

– Подальше бы отстать от такой жизни, – пробормотал Триярский.

Потом, очнувшись (они пронеслись мимо Дома Толерантности, где действительно шло какое-то ковыряние и подготовка), посмотрел на шофера: – В двух словах: что он тебе сказал?

– В двух словах не скажешь.

– Одно слово: Якуб жив?

– Кажется, жив… Вспомнить надо.

Взлетели на пригорок. В лобовом стекле всплыл двухэтажный мраморный особняк.

– Учитель, это здесь нам обещали еще подбросить бабла? Так не светит.

Трияркский и шофер одновременно повернулись к Элю.

– Ну, не светит, – пояснил Эль.