Дочь принесла с базара связку грибов за семь рублей, а надо было за пять – рассердившись, мать запирается на два-три дня в своей комнате-клетушке. В конце каждого месяца мать выходила с ученической тетрадью в руках: здесь переплачено, этого покупать не надо было, без этого можно обойтись – не баре! Возникали ссоры, но не такие ссоры, чтобы можно было всерьез огорчаться. Милые бранятся, только тешатся. Но это годилось только для Веры, мать же предпринимала решительные меры: клевеща на всю родню, обивала пороги райисполкомов, пока не выбила комнату с подселением.

Ушла из дома мать поздним вечером, ни с кем не попрощавшись, никому не улыбнулась и – словно в воду канула. Первые годы хоть иногда звонила по телефону, интересовалась, живы ли, здоровы ли, но никогда и никого не пригласила к себе. Потом и это кончилось… Лежала под простыней на столе еще вовсе не старая по годам женщина, добровольно ушедшая от домашнего очага и его тепла, добровольно лишившая и себя самое сытой спокойной старости: восемьдесят шесть рублей пенсии.

С чего все это началось? С неверия ли в родную дочь или с неверия в человеческое добро? Может быть, это был старческий психоз, достигший интенсивности шекспировской страсти, просто-напросто болезнь. А может быть… Неужели в умершей жила та власть золотого тельца, оковы которого мы разорвали в семнадцатом году?

Макарьевна умерла. Нет необходимости называть ее фамилию, хотя бы из сочувствия к родне.

Огорчившись, погрустим над человеком, имеющим все для спокойной и здоровой старости и так печально ушедшем.