В засаленной книжке, принадлежащей мужу умершей, было шестнадцать тысяч рублей, а в остальных двух ровно по пяти. Наличных денег при покойной оказалось восемь рублей с копейками, а очередной взнос – сто рублей – был сделан четыре дня назад, отчего сумма «стала круглой».

Все кончилось бы тихими и незаметными похоронами без слез и причитаний, если бы в самый разгар событий в квартире не появилась та дворничиха, которой оставляла «на догляд» бутылки Макарьевна и с которой имела продолжительные беседы. Дворничиха без удивления сказала:

– Ну, я так и поняла… Надо сообщить дочери, у меня и телефончик имеется…

Часа через два у изголовья умершей собрались дочь, внук – мужчина средних лет – и внучка с девочкой лет шести. Это была правнучка Макарьевны. Дочь Вера беззвучно плакала. Дворничиха сказала:

– Господи, а ведь жила-то как! Утром чаек, в обед порция госпельменей, вечером обратно чаек, – и вдруг заголосила по-бабьему, но никто дворничиху не поддержал, и опять стало тихо в четвертой комнате. Дочь Вера сквозь слезы смотрела на сберегательные книжки, увидела, что мать сохранила от них тайну отцовского вклада, когда-то переведенного на бессрочное пользование жене. Шестьдесят восьмой год! Именно в эти годы сын и внук Ярослав работал в котельных, чтобы учиться в институте; шестьдесят восьмой год – дочь собирала взаймы по десятке, чтобы внести вступительный пай на трехкомнатную квартиру. А семидесятый год – год свадьбы Люси. В какие долги они опять залезли, но все прошло прекрасно, ничуть не хуже, чем у других людей.

Дочь, родная дочь только плакала и ничего не могла объяснить, так как все прошлые события назревали медленно, но неотвратимо.