А Селине должно быть особенно тяжело— притом, что, даже проторчав долгие часы у зеркала, в лучшем случае она способна добиться компромисса между недотрогой-школьницей и нимфоманкой с большой дороги: фифти-фифти. И вкусы ее тоже строго аналогичны, честное обещание бордельного ноу-хау и модного нижнего белья. Например, сопровождаю я Селину за покупками, она рассекает себе в драных шортах в обтяжку и футболке, севшей от стирок почти до нуля, или в сарафанчике с оборочками, едва прикрывающем загорелые бедра, или в чем-нибудь кисейно-прозрачном, ну вылитый презерватив, или вообще едва ли не в школьной форме... Мужики пялятся и содрогаются, пялятся и содрогаются. Гнутся в три погибели и разворачиваются в пол-оборота. Зажмуриваются и хватаются за ширинку. А иногда, видя, как я нагоняю подружку-малышку и обнимаю за мускулисто-осиную талию, они смотрят на меня и будто говорят: ведь ты этого так не оставишь, правда? Куда это годится, расхаживать в таком виде. Не тяни, если не ты, то кто же.
Я неоднократно корил Селину за ее вид. Я обращал ее внимание на тесную взаимосвязь между грязными домогательствами и ее летним гардеробом. Она же только смеется. Раскраснелась, довольна. В кабаках и на пьянках я все время вынужден защищать ее честь. Стоит кому-нибудь приложиться к ней, ущипнуть, недвусмысленно подмигнуть — и я опять устало вскидываю свои клешни, все в боевых шрамах. Я говорю ей, что это все из-за того, что она расхаживает, как обложка «Плейбоя». Это ей тоже смешно. Ничего не понимаю. Иногда мне кажется, что она готова торчать как вкопанная перед надвигающейся колесницей Джаггернаута, лишь бы водитель неотрывно пялился на ее буфера.