Ивлин (вскрикнул). Оса! Оса! Сейчас она сядет! Осторожно, мисс Дуглас, оса!

Блаунт. Оса! Где? Не гоните ее в мою сто'ону! Есть люди, кото'ые не об'ашают на ос внимания, но я те'петь их не могу - они че'товски больно жалят!

Ивлин. Ах, простите, - это всего лишь овод.

Входит слуга.

Слуга. Сэр Джон просит вас пожаловать к нему в кабинет, сэр Фредерик. (Уходит.)

Блаунт. Сейчас. Нет, в этой девушке есть какая-то п'ивлекательность, клянусь! Конечно, я люблю Джо'джину... но если я п'иглянусь компаньонке... (Задумчиво.) Это не п'инесет мне никакого в'еда! Au plaisir! {- желаю всего наилучшего! (Франц.)} (Уходит.)

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Ивлин и Клара.

Ивлин. Клара! Клара. Что, кузен?

Ивлин. И вы тоже живете в зависимости! Клара. Но у леди Френклин, - а она хочет, чтобы я забыла об этом.

Ивлин. Но разве свет может об этом забыть? Эта дерзкая снисходительность, это самодовольное любование еще оскорбительнее, чем высокомерное пренебрежение! Да, облачите Красоту в шелк и тончайшие шали, посадите Добродетель в колесницу, повинуйтесь всем их прихотям, укройте их обеих от дуновения ветерка, оградите золотой решеткой - и обе они, Красота и Добродетель, будут божествами и для крестьянина и для вельможи. Но лишите их всего этого - пусть Красота и Добродетель будут бедны... зависимы... одиноки... беззащитны! О, тогда все будет по-иному - те же люди будут толпиться вокруг них, глупцы, щеголи, распутники, но не для того, чтобы поклоняться им в храме, а для того, чтобы принести их в жертву!

Клара. Как вы жестоки!

Ивлин. Простите! Когда сердце человека - его единственное богатство, даже нежная привязанность становится горька. Я привык к унижениям, они больше не раздражают меня. Я могу насмехаться над тем, от чего раньше страдал. Но вы, вы! Такая хрупкая, такая чувствительная... одно неуважительное слово, один небрежный взгляд, брошенный на вас, одна презрительная нотка в голосе - вот когда я ощущаю, как тяжела доля бедняка. Он может оборонять своей гордостью только себя, другого она не защитит.