Эльсалилль перестала работать и оборвала на полуслове свой рассказ. Она стояла с разинутым ртом и разглядывала его широко раскрытыми глазами. Он улыбнулся ей.

— Мы вовсе не хотели напугать тебя, девушка, — сказал он, — и просим позволения дослушать твою историю.

Бедная Эльсалилль! Никогда еще в своей жизни не видела она такого знатного господина. Она решила, что не имеет права говорить в его присутствии, и потому молчала, опустив глаза на свою рыбу.

Тогда незнакомец снова обратился к ней:

— Не бойся нас, девушка! Мы — шотландцы, и состоим уже добрый десяток лет на службе у шведского короля Юхана.

Эльсалилль поняла: он нарочно говорил так долго, чтобы дать ей время успокоиться. И она сказала себе: «Ты должна показать, что ты не какая-нибудь простая рыбачка, которой не пристало говорить со знатными господами. Ведь ты же девушка благородного происхождения».

— Я рассказывала о кровавой бане в Сульберге, в доме пастора, — сказала Эльсалилль. — Об этом знают и говорят уже многие.

— Это так, — сказал незнакомец, — но прежде я что-то не слышал, чтобы кто-нибудь из домочадцев господина Арне остался жив.

Тогда Эльсалилль вновь стала рассказывать о том, что совершили злые разбойники. Она поведала, как старые работники встали вокруг господина Арне, чтобы защитить его, и как сам господин Арне сорвал меч со стены и пошел с ним на разбойников, но и он, и работники, все же были повержены. И тогда старая пасторша подняла меч своего мужа и бросилась на негодяев. Но над ней лишь посмеялись и сбили ее с ног ударом полена. Остальные женщины забрались на печь, но, убив всех мужчин, злодеи стащили с печи на пол женщин и убили их тоже.

— Последней убили они мою дорогую сводную сестру. Она так молила их не убивать ее, и двое из них уже хотели было оставить ей жизнь, но тут третий сказал, что умереть должны все, и всадил нож ей в сердце.

Пока Эльсалилль рассказывала об убийстве и о пролитой крови, трое незнакомцев стояли перед ней молча. Ни разу не обменялись они взглядом и слушали Эльсалилль с таким напряжением, что уши их оттопырились, глаза засверкали, а губы то и дело раскрывались и обнажали зубы.