При этих словах Торарин сразу вспомнил обещание, которое он дал себе, когда лошадь везла его сюда. И тогда он, хотя и стоял в повозке, собираясь снова хлестнуть лошадь, стал вдруг послушным как воск.

— Добро, Улоф-конюх, я готов! — сказал Торарин и спрыгнул с повозки. — Ты правду сказал, не хочется мне, чтобы пришлось потом о чем-нибудь сожалеть в этом деле. Давай, веди меня к господину Арне!

Но какими же тяжелыми оказались те несколько шагов, что Торарину понадобилось сделать через двор к нему!

Когда дверь отворилась, Торарин зажмурил глаза, чтобы не глянуть в комнату. Но тут же, думая о господине Арне, стал уговаривать себя, что бояться ему нет причины: «Он столько раз потчевал тебя на славу. Он покупал твою рыбу, даже когда чулан его был полон припасов. И раз уж он всегда был добр к тебе при жизни, то после смерти всяко не станет причинять тебе зла. У него, видно, есть, о чем попросить тебя. А ты должен помнить, Торарин, что и к мертвым надо относиться с благодарностью».

Тут Торарин открыл глаза и увидел комнату. Там все оставалось в точности так, как и было всегда. Знакомая печь, знакомый узор на ткани. Все же он несколько раз переводил взгляд с одной стены на другую, а потом с потолка на пол, пока наконец не решился взглянуть на стол и скамью, туда, где обычно сидел господин Арне.

И там, в центре стола, между женой и своим помощником, так же, как это было тогда, восемь дней назад, сидел живехонький господин Арне. Казалось, он только перед тем закончил ужинать и отодвинул от себя миску, ложка же лежала на столе прямо перед ним. За столом сидели также все его работники, старые мужчины и женщины, и лишь одна девушка.

Торарин долго стоял в дверях, не произнося ни звука, и разглядывал всех. Похоже было, что они чем-то встревожены и опечалены, и даже сам господин Арне сидел мрачный, подперев голову рукой.