А на другой половине острова Марстранд, обращенной к западу, в сторону моря и не защищенной ни островками, ни шхерами, не было ничего, кроме голых скал да изрезанных, уходящих в море каменных гряд. Были еще бугры бурого цвета, поросшие вереском, заросли терновника, норы выдр и лисиц, гнезда чаек и гаг, но не было там ни тропинок, ни домов, ни людей.

Лачуга Торарина стояла высоко, на самом гребне острова, так что по одну сторону от нее лежал город, а по другую была пустошь. И когда Эльсалилль открывала дверь, перед собой видела она лишь большие голые камни, с которых в сторону запада открывалась безбрежная даль, где у горизонта просматривалась темная полоска открытого моря.

Когда море вокруг Марстранда вдруг покрывалось льдом, моряки и рыбаки, оказавшиеся запертыми в городе, ходили часто мимо дома Торарина, чтобы, забравшись на скалы, всматриваться в море, не начали ли проливы сбрасывать с себя ледяное покрывало.

Эльсалилль часто стояла в дверях и смотрела, как люди шли к скалам. После свалившегося на нее большого горя сердце ее постоянно тосковало, и она думала: «По-моему, люди, которым есть чего ждать в жизни, должны быть счастливы. А у меня вот в целом мире не осталось никого, и ждать мне от жизни нечего».

Как-то под вечер Эльсалилль увидела на скале мужчину в широкополой шляпе с большим пером, глядевшего, как и остальные, на запад, в море. Эльсалилль сразу узнала в нем сэра Арчи, старшего среди шотландцев, того самого, что заговорил с ней тогда на причале.

Когда он, возвращаясь в город, проходил мимо дома Торарина, Эльсалилль еще стояла в дверях. И плакала.