- А ты уже к кому-нибудь ходил? - спросил Евгений Николаевич.

- Нет, к тебе первому.

- Что ж делать - дать придется! - вдруг воодушевляясь, сказал Евгений Николаевич. - Если не дать, ты скажешь: вот Евгений Николаевич пожалел, не дал. А люди обрадуются.

- Зачем мне про тебя говорить, Евгений Николаевич?

- А я не знаю. Я не про тебя, конечно, - вообще. Народ всякий. Только у меня деньги на сберкнижке в районе. Я специально подальше их держу, чтоб не вытаскивать по пустякам. Ехать туда надо. Времени вот сейчас нет. - Он опять поморщился. - Придется съездить. Дело такое. У меня там сотня и есть сниму. Это правильно: мы друг другу помогать должны.

Кузьма, как-то вдруг сразу обессилев, молчал.

- На то мы и люди, чтобы быть вместе, - говорил Евгений Николаевич. Про меня в деревне всякое болтают, а я никому еще в помощи не отказывал. Ко мне часто приходят: то пятерку, то десятку дай. Другой раз последние отдаю. Правда, люблю, чтобы возвращали, за здорово живешь тоже работать неохота.

- Я отдам, - сказал Кузьма.

- Да я не про тебя, я знаю, что ты отдашь. Вообще говорю. У тебя совесть есть, я знаю. А у некоторых нет - так живут. Да ты сам знаешь - что тебе говорить! Народ всякий.

Евгений Николаевич все говорил и говорил, и у Кузьмы разболелась голова. Он устал. Когда он наконец вышел на улицу последний туман, который держался до обеда, рассеялся, светило солнце. Воздух был прозрачный и ломкий - как всегда в последние погожие дни поздней осени. Лес за деревней казался близким, и стоял он не сплошной стеной, а делился на деревья, уже голые и посветлевшие.

На воздухе Кузьме стало легче. Он шел, и идти ему было приятно, но где-то внутри, как нарыв, по-прежнему зудила боль. Он знал - это надолго.