Дерби, решающий забег, был запланирован на послеполуденное время, и пока этот волшебный час не наступил, я внушил Стэдману, что нам надо побыть какое-то время снаружи ипподрома, на поле, этом кипящем море людей, которое от клабхауса отделял трэк. Он, казалось, занервничал, но так как те ужасные вещи, о которых я предупреждал его, до сих пор не произошли – никаких бунтов, пожаров и диких пьяных потасовок – он пожал плечами и сказал: «Ладно, давай сделаем это».

Чтобы попасть туда нам пришлось пройти несколько выходов, каждый – шаг вниз по ступенькам общественного положения, а потом через переход под беговой дорожкой. Выйдя из перехода, мы испытали такой культурный шок, что нам потребовалось время, чтобы прийти в себя. «Боже милостивый», – пробормотал Стэдман. «Это же… Господи!» Он двинулся вперед со своим крошечным фотоаппаратом, переступая через тела, и я за ним, пытаясь делать записи.

Полный хаос, нельзя увидеть ни забег, ни даже трэк… всем наплевать. Люди стоят в длинных очередях у наружных окошек для ставок, затем встают сзади, чтобы увидеть выигрышные номера на большом табло, словно это гигантское лото.

Старые негры спорят о ставках; «Подожди-ка, я глотну» (покачивая пинтой виски, в руке пригоршня долларовых бумажек); девочка сидит на плечах у парня, на футболке надпись: «Украдено из тюрьмы Форт Ладердэйл». Тысячи тинэйджеров, хором поют «Пусть восходит солнце», десять солдат стоят у американского флага и жирный пьяный мужик в синей футболке (80-й размер) ошивается вокруг с квартой пива в руке.

Бухло здесь не продается, слишком опасно… туалетов тоже нет. Пляжные качки… Вудсток… много мусоров с белыми дубинками, но никаких признаков волнений. Издали, отделенный от нас трэком, клабхаус выглядит как на открытке с Дерби в Кентукки.

Мы вернулись в клабхаус, чтобы посмотреть большой забег.