- Хи-хи-хи, вражина, кяфыр!
- Куда прелюбодеев своих спрятал, отступник?
- Над мусульманами глумишься? Спалить все дотла!
- Где щенок твой, пес!
Ясное утро померкло перед глазами Якова, все стало черно. Он снял свои маленькие очочки. Стало еще темней. Еле усмирив дрожащие руки, снова надел очки. Но день не зажегся. Стояла черная ночь.
- Чего стал как крест?
- Отвечай, поганый! Яков молчал.
- Надо ведь что-то делать с ним, ямагат... - нерешительно протянул один.
Лукман Каменная Глотка, который всегда против всего схода шел, любую ссору обращал в потасовку, заревел:
- Чего ждем... жуем! Подпалить дом и самого туда же! И делу конец! Прямиком в иудейский рай отправится.
В нахлобученной по самые брови заскорузлой шапчонке (сшить новую шапку для себя недосуг) вышел старик Ка-бир и встал рядом с Яковом. Левым кулаком зажал под самый корень реденькую бородку. Была у него привычка: когда чувствовал безвыходность - хватался за бороду.
- Давайте, подумаем, ямагат, - сказал шапочник негромко. - Он ведь другого бога исповедует. Суд нашей веры будет ли для него истинным? Надо у хазрета спросить.
- Зачем у хазрета спрашивать? Вон брат той распутницы стоит, пусть скажет!
- Я не знаю, - сказал брат девушки, опустив измученное бессоньем лицо.
Но после слов Кабира гнев толпы немного остыл. Очень скоро, посадив в легкие саночки, запряженные серым, в яблоках жеребцом, привезли муллу Мусу.