- Ассалям-агалейкум вам, правоверные. Каждому... - медленно, словно проверяя, обвел всех взглядом, на Якове остановился, чуть заметно кивнул.
- Вагалейкум-салям, хазрет... - согласно ответила толпа.
- О делах-заботах ваших наслышан, ямагат, - сказал мулла.
Помолчал, подождал, когда народ затихнет, потом заговорил снова:
- Этому греху ты, заведомо зная, дорогу открыл, Якуп?
- Знал, но дороги не давал, хазрет.
- Говори ясней! - опять заорал Лукман.
- Еще осенью сын стал просить, чтобы разрешил жениться на мусульманке. Я разрешения не дал. Он бушевал и плакал. Я стоял на своем. Он затих. Я успокоился.
- Сказанное правда, Якуп?
- Богом клянусь, хазрет.
- Коли так, ямагат, и мы, и Яков в равной мере впали в горе и позор. Страдания его не меньше наших. К тому же он иудей, и коли осудим мы его своим судом, неугодное богу сотворим. Ты, Якуп, ступай в святилище своей веры и расскажи обо всем, что случилось. Сочтут виновным, там тебя и осудят, там ты и кару примешь. И сына своего, если поймают и вернут, забери с собой.
Яков простер руки и шагнул вперед. Но ступил мимо и грянулся с крыльца. Круглая суконная его шапочка откатилась в сторону. Все, кто стоял рядом, отшатнулись в изумлении.
- Я ведь ослеп, хазрет. Не гони меня из аула.
Эти слова оглушили толпу, люди стояли и шевельнуться даже не могли.
- Будь по-твоему, - сказал Муса-мулла тем же ровным голосом. - Тебя не обидят.
Он сел в легкие сани, запряженные серым, в яблоках иноходцем, и уехал. Толпа начала расходиться. Круглой черной шапки, лежавшей на снегу, словно никто и не видел. Нет, один увидел. Враль Нурислам. Отряхнул от снега и сунул Якупу. Тот взял в руки, ощупал, но на голову не надел. Так и остался стоять.