Появился еще один гармонист, и начался «елецкий», весьма распространенный по деревням танец. Танец этоТ состоит в том, что две или четыре девушки, выйдя в круг, принимаются медленно кружиться и отчаянно топотать ногами. Руки у них при этом безвольно опущены, лица — нарочито бесстрастные. От времени до времени какая-нибудь из девушек пронзительно выкрикивает частушку, выкрикивает с какой-то серьезностью, с подчеркнутой деловитостью:

Нас и хают и ругают, А мы хаяны живем, Мы и хаяны — отчаянны, Нигде не пропадем!

Расстроенный тем, что почти никто не вышел убирать сено, Николай Леонидович сел на мотоцикл и уехал к матери в Вексу,

повидать свою трехлетнюю дочку, которую не видел недели три. Сам он родом из Вексы, а жена его, учительница, живет в Усолах. Сейчас она на областных курсах по переподготовке учителей, где пробудет с месяц. Сам же Николай Леонидович квартирует у, нашей Натальи Кузьминичны.

До поздней ночи топочет под окнами «елецкий».

Старик кровельщик, кроющий у Натальи Кузьминичны крышу, или, как здесь произносят, «крыжу», человек, по ее же словам, бывалошный, с усмешкой говорит о «елецком»: «Пошла работать маслобойка!»

* * *

В Райгород мы идем с Андреем Владимировичем пешком, так как вконец «развратившийся» Шаров, шофер опорного пункта, к восьми часам — о чем было условлено — за нами не приехал. Андрей Владимирович теперь работает в Москве, в институте, и для Шарова не начальник.

Солнечно, но не жарко. Мы перешагнули через кювет и пошли тропинкой под хорошо разросшимися молоденькими кленами и тополями.

Комиссию мы находим на городской площади, возле кремля. Решено, что комиссия поедет на полуторке с Шаровым, а мы с Андреем Владимировичем и Людмилой Алексеевной, заведующей опорным пунктом, останемся ждать машины, обещанной директором лугомелиоративной станции.