– Бузина, не хуже других, – сказал садовник, понижая голос, чтобы позабавить ребенка.

– Самое первое из всех, – сказал ребенок шепотом.

Вновь успокоенный голосом садовника, он улыбнулся через окно дереву, и вновь проволока обвилась вокруг поломанных зубьев грабель.

– Бог растет в странных деревьях, – сказал старик. – Его деревья находят отдохновение в странных местах.

Пока он вел рассказ о двенадцати остановках на крестном пути, дерево ветвями приветствовало ребенка. Голос апостола поднимался из глубин просмоленных легких.

И они вознесли его на дерево, и пронзили ему гвоздями живот и ноги.

Ствол бузины заливала кровь полуденного солнца, окрашивая кору.

Идиот стоял на холмах Джарвиса, глядя вниз на безукоризненную долину, с вод и трав которой поднимались и разлетались утренние туманы. Он видел, как испаряется роса, как глядятся в ручей коровы и темные тучи улетают, заслышав гимн солнцу. Солнце ходило по краю блеклого, водянистого неба, точно леденец по поверхности воды в стакане. Он изголодался по свету, когда на его губы упали первые капли почти невидимого дождя; он надергал травы и, пожевав ее, ощутил на языке зеленый вкус. Так что во рту у него разливался свет; свет звучал и в его ушах, и вся долина с таким чудным названием была владением света. Он знал про холмы Джарвиса; их гряда возвышалась над косогорами графства и была видна на много миль вокруг, но никто не говорил ему про долину, лежащую у подножия холмов.

– Вифлеем, – сказал идиот, обращаясь к долине, перекатывая звуки слова и сообщая ему все великолепие валлийского утра. Он братался с окружающим его миром, пригубляя воздух, как пригубляет свет, соединяясь с ним, новорожденное дитя. Восходя испарениями от всего этого обилия трав и деревьев и длинного рукава реки, жизнь долины вливала в него новую кровь. Ночь иссушила жилы идиота, рассвет в долине наполнил их вновь.

– Вифлеем, – сказал идиот, обращаясь к долине.