Мои труды увенчались успехом. Прибор был закончен, и я осторожно спустил его, стараясь не наткнуться на ветви, и скоро увидел, как он погружается в воду.

Я припал губами к его верхнему концу; самое дорогое вино на свете, которое тянут через соломинку, не струилось так сладко, как эта вода, поднимавшаяся, журча, по моим трубкам прямо мне в рот!

Мне казалось, я буду пить вечно, и я своими глазами видел, как уровень Миссисипи становился ниже.

— Ха-ха-ха!

— Можете смеяться, приятель, я рад, что вы в таком хорошем настроении, но уверяю вас, что я был тогда в еще лучшем. Отняв наконец губы от тростника, я почувствовал себя другим человеком, точно восставшим из мертвых или прошедшим сквозь очистительный огонь. Но это еще не все, и я думаю, вы не прочь бы дослушать до конца.

— Непременно, я хочу узнать финал этой истории.

— Я не понимаю, что значит слово «финал», но расскажу вам, чем она кончилась — это любопытнее всего, что было до сих пор.

Шесть долгих дней прожил я на своем суку, иногда наведываясь в орлиное гнездо и воруя там пищу, приготовленную родителями для птенцов.

Их стол был разнообразен: то рыба, то мясо или дичь, — и все это доставалось мне. Кролик, белка или рябчик, чирок, дикая утка — вот чем я питался. Я ел их сырыми, боясь развести огонь из опасения поджечь сухие листья дерева и спалить гнездо, — это было б все равно, что убить курицу, несущую золотые яйца.

Я мог бы долго прожить таким образом, хотя, признаюсь, мне было скучновато.

Но птенцы росли с каждым днем. Они уже оперились, и я знал, что они скоро покинут гнездо.

Что же тогда будет со мной? Я, конечно, буду продолжать жить на дереве, но где я возьму еду? Кто, кроме орлов, будет снабжать меня рыбой, мясом и дичью? Ясно, что никто. Эта мысль меня беспокоила. Я знал, что никто меня не найдет, жена — и та до сих пор не нашла; что же касается лодок, я кричал им, пока не нажил одышку. Я до такой степени надрывал себе горло, что в конце концов совершенно потерял голос.