Пораженный этой неожиданной агрессивностью, Мазахир съежился на кровати, изумленно поглядывая на Гияса. Элаббас стоял у окна и смотрел на улицу.

- А чай мы сегодня будем пить? - спросил Гияс после долгого молчания. Ярость его отступила; он ушел, неся в руках чайник, словно там, в кухне, намеревался смыть свою вину.

... Когда Элаббас скомандовал: "Одевайтесь, пойдем!", я решил, что мы сразу отправимся в университет, но мы пошли на вокзал - искать Исмаила. Элаббас поднял нас так внезапно, словно он вспомнил что-то, дело у него к Исмаилу. Оказалось, нет у него никакого дела, просто должны проводить товарища.

- По-человечески надо прощаться. Пять лет вместе учились, вместе пуд соли съели. Это он сдуру так... Сорвался...

- Приедет, женится... - мечтательно произнес Гияс и вздохнул.

- На свадьбу-то позовет, как думаешь? - спросил я, хотя и так был уверен, что Исмаил непременно пригласит нас всех. С того дня, как мы переехали в красный уголок, он каждый вечер, ложась в кровать, произносил монолог одного и того же содержания: "Приеду, сразу жениться! Скажу отцу: знать ничего не знаю, коня продавай, ишака продавай, корову - что хочешь делай, а меня жени! На ком угодно: от пятнадцати до пятидесяти пяти - все годится. Горбатая - пожалуйста! Хромая с удовольствием! Раз эта немецкая ханум на такого парня глядеть не хочет - все! Женюсь! Клянусь твоей бесценной головой, Мазахир, твоими красными трусиками, Гияс, наполеоновской спесью Гелендара и чистейшей, беспорочной совестью всеми нами обожаемого Элаббаса, что в день моей свадьбы вы все четверо будете сидеть возле меня: двое - по правую, двое - по левую руку!"

- Да не будет никакой свадьбы... - махнул рукой Мазахир. - Кто его сразу женить возьмется? Отец? Видел я его - хитрец, пройдоха, не хуже Исмаила!