Конечно, мы были темные и жили на оккупированной территории, а потом лет десять писали в анкетах: "Был на оккупированной территории" - и мало не казалось. Так что бабушка говорила "Хай!", не подозревая, что под танк надо было бросить гранату, а оставшуюся жизнь всю до капли отдать родине, а не пользоваться ею самой. Ишь!
Одним словом, хоронили сильно гулящую, а цветы сыпали всю дорогу, как стахановке. (Это уже более позднее осознание.) А ведь нас уже освободили, и все, кто попался под руку, уже сидели в допре, но эти похороны, как я понимаю сейчас, были органами не учтены, а может, все дело было в том (так и было, так и было), что вернулся с фронта подраненный Лизкин муж, а был он аж майор, и его прочил размордевший в эвакуации райком в свои ряды.
Что я наблюдала, сидя на верхотуре тополя? Сине-белое мертвое лицо, опухшее от горя живое лицо "костяной ноги" и очень красивого дяденьку, который держал на руках Вальку, свою дочь и, естественно, дочь покойницы. Валька была горда так, что даже нам, тогдашним ирокезам, было неловко. Видимо, пребывание на руках живого папы-майора было выше горя от лежащей в гробу мамы. Мам вокруг (живых, конечно) было навалом, а пап считай не было ни у кого. Ну, и что тут может стать важнее?
Похоронили. Выпили. Говорят, "костяная нога" кричала, что лучше б её Бог прибрал, калеку. Правильно кричала, между прочим, все так думали. Хотя - говорили - у покойницы сердца считай не было, какой от неё прок жизни? Опять же, удачно умерла, муж не знает про её игрища на танке. А если и узнает, то что он будет делать? Выкапывать гроб? Нет, что ни говори, но смерть - умница, она в жизни разбирается лучше, чем мы, дураки.
Глава вторая. Зависть и тайна
И идет себе время, идет...