Я всегда любила идти навстречу идущей с базара бабушке. Увижу её издали - и аж захожусь от радости и бегу, бегу... Она дает мне поднести творожок в белой хусточке или там пяток яичек в кулечке. "Осторожно неси, осторожно". И я молитвенно несу, стараюсь. Но на этот раз бабушка была на себя не похожа, прогнала меня, не дала ничего, влетела во двор, села, едва дыша, и кричит: "Катя! Катя!" Мама вышла с мыльными руками до самых подмышек - у неё большая стирка.

- Катя! Я такое тебе скажу, такое... - задыхаясь говорит бабушка. - Ты чула (в смысле "слышала")? Они, оказывается, живут друг с другом, - она посмотрела на меня. - Иди, детка, отсюда, иди. - И я отхожу и прячусь за угол, чтоб все слышать. - Ну, мать Лизки Петренчихи и её майор... Живут и спят почти с самых похорон и собираются жениться.

Я не вижу маминых глаз, но я так хорошо их знаю. Они у неё небольшие, но абсолютно круглые, такой фасон. И когда она удивляется, они делаются у неё в высоту больше, чем в ширину. Они становятся как бы поперек лица. И мама становится смешная, похожая на сиамскую кошку, которая хочет спрыгнуть с комода.

- Мне сорок восемь, - говорит бабушка, - мы с колченогой ровесницы, а сколько ж зятю, не знаешь?

- Знаю, - говорит мама, - он учился с Николаем (мой отец), значит, ему тридцать три...

- Это ж надо такое взять в голову! Пятнадцать лет разница. И без ноги...

Бабушка как-то так надолго задумалась, что мне стало важно увидеть её лицо, и я вышла из-за угла. Стоило того! У бабушки было опрокинутое лицо, оно как бы все смотрело не на нас, а на что-то в себе, что-то глубокое, еле видимое. Но ей явно плохо удавалось видеть это нечто глазами, развернутыми на девяносто градусов.